***
Меня учили долго,
терпеливо.
Свидетелем тому моя земля!
На штурм фортов
по злому льду залива
ушли в метель мои учителя.
Их кровь багрила черные застенки,
их за меня
растерзанных, босых,
враги, беснуясь, выводили к стенке,
в местах безвестных зарывали их.
Всходило солнце.
Трубачи трубили,
и на рассвете боевого дня
чапаевские конники учили
в лихой атаке мужеству меня.
И я клянусь,
что не забыл не разу
в тяжелом горе,
в радости хмельной,
кому и чем я на земле обязан,
кому обязан выучкой такой!
***
Подчас вспоминая о детстве - слезу
себе на глаза напускают:
мол, детство попало в лихую грозу,
взгляните, судьба, мол, какая!
Погодки мои - не из этаких, нет,
не к ним это слово, а к вам,
к таким, кто в неполных четырнадцать лет
шагнули к токарным станкам.
К таким, кто помог отстоять Ленинград,
отцов заменяя собой.
К таким, кто, трофейный добыв автомат,
ушёл партизанской тропой.
Наверно, ответит мне каждый из вас,
лишь в прошлое стоит вглядеться:
к чему же нам плакать о детстве сейчас,
когда мы не плакали в детстве!
***
В шестнадцать лет,
в семнадцать лет
на долю пало мне
не из рассказов и газет
услышать о войне.
Врага в медалях и крестах
увидеть в полный рост,
встречать друзей в чужих местах
мне лично довелось.
Шагать во тьме,
лежать в воде,
настой болотный пить
и из разведки по звезде
без карты выходить.
Глотать артподготовки дым,
ценить костра тепло...
Не всем ровесникам моим
так в жизни повезло.
СХЕМА
Воевал. Труд любил. Виды видывал.
Презирал и тюрьму и суму.
Никогда никому не завидовал.
Но завидовать стали ему.
Как он весело жил! А иначе
жизнь — копейка... Бросался в волну.
Жадность к жизни, победы, удачи —
всё поставлено было в вину!
Ярлыков налепили, навешали.
Нанесли, натащили хламья.
Он послал их...
И крепок по-прежнему.
Схема жизни.
И жаль — не моя!
***
Опять тайга меж нами ляжет,
Копи почтовые листки!
Каким меня тебе покажет
Кривое зеркало тоски?
Иным!
Совсем чужим,
Дорожным,
Смеющимся под солнцем звезд,
Считающим, что все возможно,
Поскольку ты за тыщу верст.
От спирта горького охрипшим,
Не помнящим последних встреч,
На веки вечные забывшим
Тепло и губ твоих
И плеч...
Ну подожди ж!
Нагряну ночью,
Возьму в ладони, как в тиски, -
И разлетится на кусочки
Кривое зеркало тоски.
***
И остались на исходе дня
Из наличной силы огневой:
Лишь заряд в винтовке у меня,
Пистолет с гранатой у него.
Новенький, отменный пистолет,
Но к нему патронов больше нет.
Душен запах одичалых трав,
Докрасна ольшаник разомлел…
Прохрапел я, на землю упав:
« Отходили, значит, по земле,
Безоружным шага не пройти.
Вот и всё – окончены пути!..»
Может быть, такую скажешь речь,
Над строкой склонившись, фронтовик,
Что винтовка всё ж имеет штык,
И граната – неплохая вещь!
И заказан разве путь в леса?..
Обожди, товарищ, знаю сам!
Знаю сам и многое теперь.
Но и ты таким не сразу стал.
Я тогда в ольшанике поверь,
В первый раз всего лишь умирал…
ОСЕНЬ НА ПИСКАРЁВСКОМ КЛАДБИЩЕ
Проливная пора в зените,
дачный лес
почернел и гол.
Стынет памятник.
На граните
горевые слова Берггольц. *
По аллеям листва бегом…
Память в камне,
печаль в металле,
машет вечным крылом огонь…
Ленинградец душой и родом,
Болен я Сорок первым годом.
Пискарёвка во мне живёт.
Здесь лежит половина города
И не знает, что дождь идёт.
Память к ним пролегла сквозная,
словно просека
через жизнь.
Больше всех на свете,
я знаю,
город мой ненавидел фашизм.
Наши матери,
наши дети
превратились в эти холмы.
Больше всех,
больше всех на свете
мы фашизм ненавидим,
мы!
Ленинградец душой и родом,
болен я Сорок первым годом.
Пискарёвка во мне живёт.
Здесь лежит половина города
и не знает, что дождь идёт…
***
По-солдатски, без лишних слов,
она в слово моё поверила.
Я не рвал для неё васильков,
не царапал имён на дереве.
Не писал ей красивых строк,
не стоял под окном по ночам,
лишь делил с ней последний глоток
и последний сухарь пополам.
Шли мы рядом немало дней
по военным дорогам страны.
Решено у нас было с ней –
будем вместе и после войны.
Но однажды – в атаку бросок,
жёлтой трассы кривая нить…
Одному мне остался глоток,
и сухарь не пришлось делить.
Обгорел камыш у реки,
небо плыло в багровом дыме.
Положил я на холм васильки
и на дереве вырезал имя.
***
С добрым сказочником, поэтом,
я в гостинице ночевал.
Он холодные грыз котлеты
и сырой водой запивал,
он мечтал о хорошем сыре,
он гостиничный холод крыл,
он ногами стучал босыми,
он ворчал всю ночь
и курил.
Как врага, проклинал подушку,
а когда рассвет засерел,
очень тихо и добродушно,
добросовестно захрапел...
Как неон,
надо мной горели
голубые цепочки слов,
бесподобные акварели --
строфы дивных его стихов...
А в углу, под казенной ватой,
неукрытым дрожа плечем,
спал хозяин их простоватый,
будьто вовсе он
не причем...
ПОДСНЕЖНИК
Еще снега сверкают свежие,
и на стекле узор сплошной,
но где-то теплятся подснежники
под рыжей лыжей,
под лыжней.
Трепещут маленькие чуда,
Торопят миг рожденья свой.
Потом девчонки их забудут
на теплом камне над Невой...
Еще снега сверкают свежие,
и на стекле узор сплошной,
но где-то теплятся подснежники
под рыжей лыжей, под лыжней.
Трепещут маленькие чуда,
Торопят миг рожденья свой.
Потом девчонки их забудут
на теплом камне над Невой...
Но мне к чему цветочки нежные,
не тот уж возраст – годы гнут.
И все-таки, мои подснежники, -
они живут, они цветут!
Их не сорвешь и не потрогаешь, -
не на поляночке лесной -
они под вечными сугробами
суровости ненапускной.
Их бьют дожди, ломают ветры,
рабочим солнцем греет их.
Они в улыбках чуть приметных
неласковых друзей моих,
Что бродят тропами медвежьими,
пьют спирт,
стареют без жены,
но знаю – в них цветут подснежники,
вот здесь вот – с левой стороны.
***
Боль - это больше чем недуг,
Боль оттого, что годы мимо,
И оттого, что был любимым,
Боль от сомнений, от разлук.
От счастья, горя, от всего,
Что ранит вольно и невольно...
А боль какая оттого,
Что сам
Кому-то
Делал больно!
***
На берегу прощанье на бегу,
Короткое навеки расставанье,
Сулящее еще двоим беду,
В тоску и в одиночество врастанье.
- Прощай!
- Прощай!
- Я ухожу...
- Иди... -
И никого тревога не коснулась,
Не грянул гром,
Планета не качнулась,
Сердца все так же тикали в груди.
Творится что-то на земле с людьми,
Когда не плачут люди от любви.
ВОСПОМИНАНИЕ
Мы казённый табак курили,
С потолка блиндажа текло.
Мы о женщинах говорили
По-солдатски – тоскливо, зло.
Наговаривали, тоскуя.
Были всё об одном слова:
«Эх, бы встретить сейчас такую
Хоть на час бы, а то на два!»
Говорили ещё похлеще,
И подумалось мне тогда:
Окажись здесь случайно женщина –
Умерла бы вмиг со стыда!
Кременчугская зла махорка,
Разговорчики – как махра…
Отворилась вдруг дверь и робко
К нам в блиндаж вошла медсестра.
«На минутку я», - так несмело
Прошептала нам, покраснев.
И на краешек нар присела,
И уснула, едва присев.
Слиплись вымокшие кудряшки,
В жилках худенькая рука,
Видно лямочку от рубашки –
Гимнастёрка так велика.
Мы беззвучно шинели сняли,
Чтобы гостью свою укрыть.
Мы на цыпочках тихо встали
И под ливень ушли курить.
ЗАПАХ СНЕГА
Однажды в блокадную полночь
В мороз он лежал на снегу.
Ни встать,
ни окликнуть на помощь
уже не хотелось ему.
В тот миг
и желудок голодный
его не тревожил ничуть.
Лежал он, и было удобно,
хотелось вот так и уснуть.
Уже в темноте до Садовой
пройти сквозь посты удалось, -
платок материнский пуховый
отцу под Пулково нёс.
«Сыночек, такие метели,
и так до тепла далеко.
В суконной армейской шинели
Отцу зимовать нелегко…»
Так брёл он и брёл, но туманом
затмило сознание вдруг.
Упал. И никак из карманов
замёрзших не вытащить рук.
С трудом темноту процарапав,
прожектор сверкнул и пропал…
Какой-то настойчивый запах
забыться ему не давал.
Какой-то неясный,
Но властный,
сумевший вдруг слабость прогнать.
Наверное. слишком прекрасный,
чтоб сразу его отгадать.
И вот под невидимым небом,
Почувствовав снег на губах,
он понял, что запах
был снегом,
что снег так целительно пах.
И снег этот жёсткий, глотая,
он ожил и на ноги встал.
Откуда вдруг сила такая –
чтоб снег
колдовством обладал?
В дорогу он двинулся снова,
презрев темноту и мороз.
Отцу дорогую обнову
Под Пулково снова понёс,
«Сыночек, такие метели,
и так до тепла далеко.
В суконной армейской шинели
Отцу зимовать нелегко…»
Лишь в сердце остались те годы.
Он только недавно узнал
что около хлебозавода
в блокадную полночь лежал.
Снег пахнет морозом и небом,
но сердце сожмётся порой:
Снег будто присыпан мукой
и пахнет далёким тем хлебом,
седой ленинградской зимой…
АЛЁНА
Между надолб*
и свежих воронок,
меж столбов из огня и свинца
проползал этот храбрый ребёнок
навестить лейтенанта-отца.
Оставался на ржавых колючках
детской шубки оранжевый мех.
Эта девочка ползала лучше
батальонных разведчиков всех.
Прижимаясь к земле незаметно,
снег, губами ловя на пути,
до отца целых три километра
нелегко было ей проползти…
Вот возникнет она из метели,
вот отец её к сердцу прижмёт
и, укутанный серой шинелью,
именной котелок принесёт.
Там на донце
паёк батальонный –
три картошины тёмных лежат.
«Это всё для тебя – ешь, Алёна».
Как ресницы её задрожат…
Дальнобойный заухает молот,
и земля затрясётся окрест.
Словно бешенный, взвизгнет осколок –
ленинградская девочка ест.
Чуть живая мерцает коптилка,
бьёт орудие в ближнем леске.
И пульсирует тонкая жилка
на таком беззащитном виске.
РЕБЁНОК
Мы неслись по вечерней дороги,
в горизонт упирались леса.
Вдруг, как птицы,
взметнулись в тревоге
стоны, крики, гудки, тормаза.
Вдоль дороги застыли машины,
Но одна на шоссе – поперёк,
И вот там на руках у мужчины
билась девочка,
сжавшись в комок.
Он ей всё повторял:
«Ты не бойся,
Вмиг приедет из города врач,
Ну, зачем же ты так… под колёса?
Ах, глупышка … подумаешь, мяч…»
Но она с умоляющим взглядом
обращаясь к нему
и ко всем:
«Говорить только маме не надо!
Я прошу…
Мне не больно совсем…»
Бог ты мой! да какая же сила
входит в нас
с молоком матерей,
коль девчонка
сквозь боль ощутила
боль другую,
что много страшней!
И я вспомнил, что так же в блокаду
Умолял, угодив в лазарет:
«Говорить только маме не надо…»
Я не знал, что её уже нет.
РЕБЯЧЬЕ ГОРЕ
Солдату письмо вдруг из дома пришло.
Письмо это было как чудо,
три года враги занимали село,
но вот их прогнали оттуда.
Солдат осторожно конверт надорвал,
сквозь слёзы каракули всплыли,
каракули медленно слились в слова:
«Папаня, а Жучку убили...»
И дальше о том, что сгорела изба,
что холод в землянке был страшен,
о том, что погибли бы все – не избавь
от гибели армия наша.
О том, что бойцы раздобыли им дров
и хлебом своим наделили...
На этом кончалась бумага, но вновь:
«Папаня, а Жучку убили...»
КИНОФИЛЬМ О ВОЙНЕ
Я видел кинофильм одной страны,
которая почти не воевала,
которая смеялась, танцевала,
пока мы задыхались от войны.
Я видел кинофильм одной страны.
Чтоб как-то отразиться ей в эпохе,
она сегодня собирает крохи,
которые кидала в пасть войны.
Вот эпизод: откопана винтовка;
вот эпизод: наклеена листовка,
вот на дорогу брошено бревно...
Похоже всё, всё выписано ловко,
всё вспомнено, раздуто, зачтено.
Я не хочу обидеть их народа,
но если всё припомнит мой народ,
то будет фильм длиной в четыре года,
где страшен правдой каждый эпизод!
|
